Вспоминая ремикс Элвиса Пресли, который каким-то образом изменил культуру

Этот пост был впервые опубликован на THUMP UK.

В бурлящем смятении настоящего забыть прошлое может быть легко. Может быть легко забыть недолговечные дорогие нам вещицы, истории, которые мы рассказывали, и музыку, под которую мы танцевали. Может быть легко забыть, что целый год, в 2002 году, наиболее часто слышимой песней в мире был биг-битовый ремикс записи Элвиса Пресли.

Всё это началось с преддверия Кубка мира, рекламы Nike и голландского продюсера, который стал первым деятелем искусства, не являвшимся наследником Элвиса Пресли и уполномоченным создать ремикс одной из песен Короля. Получившаяся работа (фантастическое переосмысление «A Little Less Conversation») была номером 1 в Британии, а затем стала одним из десяти главных хитов ещё в 17 странах, добившись первого места по меньшей мере в 10 из них. Вскоре она стала часто звучать в собраниях голов и получила ещё большую скандальную известность благодаря альбомам с официальными саундтреками таких фильмов, как «Подводная братва» и «Брюс Всемогущий». Её наследие обширно и разнообразно; она оживила линди-хоповую сцену Лондона, была песней предвыборной кампании Джорджа Буша перед его перевыборами в 2004 году и, как утверждают, обеспечила звуковой шабллон для музыкальной темы «Я знаменитость… Заберите меня отсюда ».

В честь 15-го дня рождения трека, который говорит о 2002-м больше, чем когда-либо мог сказать Дэвид Шэддон, мы попросили некоторых из наших любимых авторов поразмыслить о важности этой песни. Как Элвис и JXL сформировали их и, в свою очередь, сформировали мир, в котором мы живём сегодня.

Алекс Хорн: То, что «A Little Less Conversation» от Junkie XL сделала для духа человечества в начале века, трудно переоценить. Словно внеземной герой, она появилась из ниоткуда, чтобы спасти нас от самих себя.

В начале 2002 года мы были запуганным народом, но когда по ландшафту, повидавшему 11 сентября, прозвучали первые нотки колокольчиков «A Little Less Conversation», мы поняли, что будем в порядке. Пока Король мурлыкал нам из прошлого, а его уста звучали так, как будто были полнее варёных яиц, чем обычно, мир всё более убеждался в том, что бурю можно выдержать и её выдержат. «Come on, come on! Come on, come on!» стало мантрой нового тысячелетия, подгоняя нас вперёд, в неопределённое будущее.

Для младшего поколения эта классика от JXL – лишь очередной странный номер для дискотеки, но для тех из нас, кто немного старше и немного мудрее, она представляет собой гораздо больше. Не только истоки возрождения электросвинга, но и истоки надежды.

Именно поэтому я до сих пор слышу отголоски того качающегося ритма в #Resistance, и я узнаю эти потрясающие рожки в хактивизме Anonymous. Меня радует, что после стольких лет это обострение до сих пор не удовлетворяет сегодняшнюю молодёжь.

Дейзи Джонс: К этой песне я отношусь так же, как отношусь к коротким носкам, Имонну Холмсу, супермаркетам Morrisons Supermarkets, группе LCD Soundsystem, предварительно порезанному луку, большинству своих однокашников и карточкам Oyster. Мне она безразлична, я даже не замечаю, что она здесь, а она всегда здесь, в рекламе, в кофейнях, гудит на заднем плане моей жизни, плещется в моих жилах и встроена в мою ДНК; но когда я её замечаю, я не чувствую совершенно ничего, кроме притуплённого и скоротечного ощущения раздражения без конкретного источника.

Эта песня полностью посвящена хорошим временам. Лично меня она возвращает прямиком в лето 2002-го, оно же – лето, когда я только начала действительно серьёзно воспринимать паркур. Если я правильно помню, тем же летом BBC показывало своё уже легендарное промо к сериалу «Час пик» с участием французского независимого паркурщика Давида Белля. Кого я обманываю? Если я не ошибаюсь, это было лето, которое я не забуду никогда. Три сладостных месяца я практически ничем не занималась, кроме скачков через тумбы и попыток сделать сальто вперёд с жёлтого ящика с посыпкой для тротуаров.

Энгус Харрисон: Я потерял не один час на травянистом холмике у стен своего местного филиала American Golf, учась лучше всего поглощать силу удара, падая с высоты. В то время я всегда говорил: «узнай свои пределы, а затем пошли их к чёртовой бабушке!» Если честно, жалею, что не обладаю частичкой этой смелости сейчас. А что мы слушали целый день летом 2002-го? Конечно же, JXL и Элвиса. Это, да ещё «Trouser Jazz» от Mr Scruff, которая вышла в сентябре последующего года. Я сейчас немного староват, чтобы прыгать с огромных гранитных шаров в пешеходных торговых центрах, но я дорожу болями, мучениями и воспоминаниями тех дней. Чуть меньше разговоров, чуть больше дела, прошу.

Фрэнсис Блэгбёрн: В детстве я обнаружил, что в Элвисе есть что-то страшное. Безвкусная мифология, которая его окружает, глубоко засела в моём воспалённом разуме и не отпускала меня. Я и сейчас помню, как его нежные медленные баллады на заднем плане сливались с этими ветхими изображениями тающих батончиков «Марс», засранные туалеты в занюханных закусочных и обезумевшую, выдающуюся, умирающую фигуру самого Элвиса. Я представлял его себе потеющим и бессвязно болтающим, а также кидающимся туда-сюда в белых костюмах и насмехающимся над людьми, словно пьяный Бог. Мне казалось, что я его вижу, застрявшего во времени, всегда прибывающего на один и тот же конкурс двойников Элвиса лишь затем, чтобы занять пятое место. Я видела, как он кричал на безучастную толпу, которая некогда его любила, приказывая ей признать, что это он, что он – настоящий Элвис и что он до сих пор Король.

Мои чувства к JXL, разумеется, были более-менее аналогичны. Он представлялся мне мимолётным видением, трагической фигурой, затерянной в мифе собственного сочинения. Я представлял его себе на гастролях с The Prodigy в 1999-м, как он берёт пиво из мини-холодильника на сцене и, возможно, вгрызается в светящуюся палочку, чтобы активировать её, но получает немного сияющей слизи в глаз и вынужденно пользуется глазной ванночкой в гостинице, чтобы попытаться её вымыть, а затем отправляется в постель.

Именно поэтому, когда я однажды утром сошёл вниз и увидел клип на «A Little Less Conversation» JXL и Элвиса, который показывали по телевизору, я остановился как вкопанный. Это не была весёлая, бодрая попсовая песенка начала тысячелетия, как она старалась вам внушить. Это была не «Tubthumping» от Chumbawamba и не Run DMC вместе с Jam Master J. Это был бой насмерть между близнецами-призраками, песня Пинк, которую акапельно пел Эдгар Аллан По. Я до сих пор не могу смотреть этот клип, не ощущая бега мурашек по коже, и мне лучше не чтить её годовщину ради спокойствия собственной души.

Тристан Кросс: Когда журнал VICE попросил меня поразмыслить о 15-летней годовщине «…Conversation», я сначала подумал: хорошая мелодия. Нечто подобное я бы включил на полную, пытаясь отточить навыки Joga Bonito у себя в спальне, забрасывая крошечный мяч Кубка мира, который выиграл в конкурсе Pringles, в стену и потолок, повреждая краску на них и сбивая цену дома своей мамы с изяществом и грацией Эгги Дэвидса, когда через него пропускали 2000 вольт. В общем и целом, просто отличная мелодия.

Но затем я подумал: секундочку. «Чуть меньше разговоров, чуть больше дела… прошу»? Почему это нашло такой отклик в 2002-м? И как это влияло на всё с тех пор? Разве нельзя было применить её основную мысль – призыв делать сейчас и обсуждать потом – к Иракской войне? Ко всемирному финансовому кризису? К реагированию на маячащую перспективу надвигающегося уничтожения человечества из-за изменений климата из-за того, что мы затыкаем себе уши пальцами и втыкаем айподы в сеть? К «Саксгейту»? К Brexit? К Дональду, мать его с музыкой, Трампу?! Разве мы не провели лучшую часть этого тысячелетия, бездумно бегая от одной ненужной катастрофы к другой, ни разу не останавливаясь, чтобы подумать, – и всё по рекомендации сэмпла из Элвиса?

Затем я вспомнил, что работаю в контенте, а в истории 21 века нет ни единого события, которое не было бы тщательно пересмотрено, заново оценено, заново расценено и заключено в новый контекст мной самим и моими сверстниками. В любом случае мы упорно игнорировали мольбы Элвиса. Мы поднимали глаза с письменных столов, видели, как мир вокруг нас сравнивают с землёй, и продолжали интересоваться (уже 13 лет), действительно ли у «бешеного лягушонка» стояк. Мы обсуждали всё, ничего при этом не делая. Я хотел изменить мир, но в итоге стал писать любовные письма игре The Simpsons Hit & Run за помощь в примирении с отсутствующим отцом. Блин, сына. Но затем я просмотрел 300 слов полного бреда, который написал, и подумал: это ужасно много разговоров. И поэтому я поставил песню снова.

А затем подумал: хорошая мелодия.

Эмма Гарланд: Эта песня звучит так, как будто в Шона Райдера вселился Джонни Браво, а кто-то попытался провести обряд экзорцизма с помощью барабанов бонго. Мне она не нравится.

Кев Кхарас: Я в юности работал по выходным на ярмарке – для этого приходилось вставать до смешного рано утром по субботам и воскресеньям, ехать в старом фургоне Luton по милости стареющего стиляги по имени Пит, но порой можно было получить за два-три дня работы 200 фунтов, так что оно того стоило. Все мои дружбаны тоже там работали, а один из них, Том, был бородат и выглядел на 18, так что, хотя нам ещё было от силы по 16, у нас была возможность получить бухло, куда бы мы ни отправились. В этот раз мы отправились на работу с ночёвкой в Барнс, что в южном Лондоне, и так уж получилось, что там был двойник Элвиса, а как раз тогда в чартах был ремикс Junkie XL. Его палатка была рядом с нашей, и мы все не спали где-то до четырёх, накачиваясь дешёвой водкой, когда он внезапно просунул голову через «молнию» и начал петь: «чуть меньше разговоров, чуть больше сна, пожалуйста».

Я осознаю, что многие из записей будут ироничными, так что, как это ни прискорбно, считаю, что подлинность этой истории стоит подчеркнуть. Я частенько задумываюсь, где теперь Пит, работает ли он до сих пор на ярмарках, будоража каждое субботнее и воскресное утро новую банду упоротых 15-леток, и заставляет ли он их до сих пор сидеть в задней части надувных замков вместе со всем разлитым бензином, если их слишком много для бытовки. Мой приятель Том, как мне кажется, работает барменом где-то в районе Портсмута.

К несчастью, я готов побиться об заклад, что того двойника Элвиса с нами уже нет, но его мягкий розыгрыш пред лицом незначительной подростковой преступности будет жить вечно в этом посте для блога.

Тшепо Мокоэна: Я вечно буду помнить, где находился, когда услышал её в первый раз. Дома, смотря MTV. Кажется. Или, может, дома у друга. Знаете, если об этом подумать, то я мог быть в пабе неподалёку, в который я пытался пробраться несовершеннолетним вместе со школьными друзьями, но ведь детали в чём-то таком не важны, верно? Я однозначно, конечно же, был эмоционально потрясён этой вечной классикой. Только это и имеет значение.

На Кубке мира 1998 года Бразилия и Nike придумали Очень Хорошую Футбольную Рекламу – ту, которая в аэропорту, о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ориа-а-а-а райо-о-о-о-о-о-о, оба-оба-оба-а-а-а, Добрый Роналду в начале своего расцвета, шикарно забивая по столбу, ну, вы в курсе, – и это установило эталон для следующих восьми лет рекламы Nike, а следовательно:

— Эрик Кантона появится в совершенно не нужной эпизодической роли;

— Свинговая музыка с винтажным колоритом стала фоном для гиперсовременных бразильских трюков и навыков;

— Роберто Карлос делает подкат с таким скрипом, что кажется, будто это падает корова.

Если вы на момент появления этой рекламы были мальчишкой в возрасте от девяти до шестнадцати лет, вы наверняка знаете, что это, возможно, были самые захватывающие и энергичные 90 секунд чего бы то ни было, когда-либо запечатлённого на плёнку; это была такая реклама, от которой кровь может встряхнуться в жилах и которая, если вы сидите, заставляет выпрямиться и шикнуть на всех остальных в комнате. Золотой век футбольной рекламы Nike начал уходить в небытие примерно одновременно с Роналдиньо – а может, это уходило в небытие моё увлечение ими, возможно, меня, наконец, заставило вырасти возвышение успокаивающей парадигмы мирового футбола «Месси/Плохой Роналду», – но так и обстояли дела с 1998 по 2006 год: Nike, бразильцы, футбольные мячи чуть меньше нормы, Лучшая Реклама Всех Времён и Народов.

А между всем этим – 2002-й, как раз к чемпионату в Корее и Японии, лучшее из всего, сбор всего: Эрик Кантона – просто так, Роберто Карлос скользит на расстояние длиной с пассажирский поезд, чтобы сделать подкат, а в плане музыки – классическую песню Элвиса подновили, сделав ремикс, для поколения Nike. Показываю вам… The Cage:

Джоэл Голби: Лучшая ли это реклама Nike и гламурного футбола за то время? Однозначно да: свинцовая цветовая гамма; чересчур большие майки Nike; Кантона один танцует бальные танцы на клетке смерти; команда из Виейры, ван Нистелроя и Скоулза каким-то образом вылетает в первом раунде; Эдгар Давидс, который войдёт в историю как самый крутой футболист не только своего поколения но и всех последующих поколений из существующих; Рио Фердинанд просто показывает пальцем; Тьерри Анри мухлюет ради победы. А главное – этот саундтрек: Элвис и JXL, выпущенный как «A Little Less Conversation» после успеха этого ролика, спустя 15 лет после того, как песня побывала номером один в 20 странах.

Я часто задумываюсь о том, каков период остывания между временем, когда мода находится на пике (т.е. является текущей) и когда она ужасно характерна для своей эпохи и конфузна (т.е. является устаревшей). Судя по этому празднику воспоминаний о Junkie XL, это время составляет ровно 15 лет. В 2002-м всё в хитовом видео Junkie XL – отсылки к 90-м, отсылки к 70-м, неровные мужские стрижки а-ля Ширли Картер, штаны-клёш, спортивные костюмы в тон в винтажном духе, украшения для пупка, цветные солнечные очки, это движение, когда танцуешь, растопыривая руку в сторону «рыбьего глаза» – всё это казалось невероятно, невероятно крутым. Это было время, когда у нас был Интернет, но не было скорости и постоянного доступа, которые есть у нас сейчас. Тогда мы знали, что пережили истерию вокруг миллениума, но всё ещё не знали, что припас нам этот век. Мы думали, что DVD – это хорошо, а через год нам предстояла война. Эра Junkie XL была временем как смятения, так и надежды. Это было другое время, но во многих смыслах оно было точно таким же.

Франсиско Гарсия: Великий английский лексикограф, критик и задира Сэмюэл Джонсон утверждал, что «человеческая жизнь повсюду является состоянием, в котором приходится многое переносить и мало чем наслаждаться». Это отличное высказывание, надпись для кружки или основа для статуса на Facebook, который соберёт 4 лайка. Он явно очень его любил, так как позднее обновил его одной важной оговоркой и изменением: «Покончить с письмом можно лишь одним способом – дать читателям возможность больше наслаждаться жизнью или лучше её переносить». И знаете что? Этот мерзкий старый маразматик был прав. Разумеется, с любым искусством – высоким, низким или чудовищным – можно покончить, обеспечив либо лучшее средство для побега, либо лучшее средство утешения при повседневных жизненных несчастьях.

Это удобно, потому что я в 2002-м был несчастен и молод. От разъяснений о том, как и почему, невероятно заскучали бы и вы, и я. Здесь же нужно рассказать о том, как Junkie XL (Википедия поразительной меланхолии) взял зрелые, готовые к ремиксам кости Элвиса и создал подлинный новаторский мегахит. Чудесно. Шикарно. Культово. Мне было десять лет, и это, конечно же, значило, что я хотел CD с ним. Так как я в то время был очень беден, для того, чтобы заставить мою бабушку купить его мне, пришлось очень много ужасно канючить с жалостными глазами. Так как я был с характером, почти СДВГ-шником, для неё это вылилось во множество мучительных дней, когда я топал по нашей квартирке на цокольном этаже со своим плейером.

Послушайте, я не могу ради симметрии сделать вид, будто он оказал особое влияние или обладал особой значимостью. Но я помню, а может, и не помню, что его обложка была невероятно жуткой. Я однозначно помню, что он достаточно часто звучал в моём дерьмовом маленьком CD-плейере, что моя бабушка, вероятно, покупала его через «не хочу» и что мы все в то время были очень несчастны. Дал ли он так уж много наслаждения? Вероятно, нет, если честно. Однако нам как-то удалось вытерпеть тот год, и он по-своему, совсем легко, мне об этом напоминает.

Сирин Кейл: По сути, да, я действительно помню, как смотрела это в Top of the Pops в 2002-м, и он страшно не нравился мне тогда и страшно не нравится теперь, но в основном потому что у меня пунктик насчёт красного цвета, из-за чего мне очень неприятно его смотреть; это, на мой взгляд, просто ненужный агрессивный цвет, а в клипе красного очень много. Собственно, мне показалось, что его пересмотр – достаточно сильный стресс. Так что, да, в основном он мне не нравится из-за этого, но я ведь не об этом вам должна написать? Извините, что я просто честна. Ого, столько красного. А ещё Элвис был реально хреновым, разве нет? Вообще не понимаю, что здесь привлекательного.

Джош Бэйнс: Лишь в тот день я на собственном горьком опыте узнал, что люди действительно способны переворачиваться в могилах. Я совершил паломничество в Мемфис, что в Теннесси, вместе со своим дедушкой, который тогда умирал. Мы исполняли его предсмертное желание, желание, о котором он говорил примерно с того момента, как наши жизни пересеклись, стало реальностью жизни. Как вы можете себе представить, это привело к возникновению огромного давления, давления, которое лишь частично спало благодаря куче фаст-фуда и холодного пива, которую он поглощал во время поездки.

К этому времени он раздулся до неузнаваемости; его торс, который я однажды вечером увидел открытым, был вздымающимся валуном, картой территории, которую уже давно покинуло любое чувство собственного достоинства. Он ходил с белой тростью, заметно хромая и при каждом медленном шаге перемещал свой немалый вес то слева направо, то справа налево. Он пыхтел. Он задыхался. Он хрипел.

Мой дедушка никогда не был сторонником перемен. Дома он пил одно и то же пиво, ел одну и ту же пищу, сидел в тишине день за днём с одними и теми же людьми в одном и том же пабе. Здесь всё было иначе. Казалось, осознание того, что смерть скрывается за углом, готовая схватить его за горло и забросить его в адское пламя и на вечные муки, побудило его действовать иначе. На моих глазах он впервые ел кальмаров, выпивал пол-литра чая со льдом, выплёвывал арбуз на обеденный стол.

Его первая жена умерла до моего рождения. Они встретились спустя несколько лет после войны в городе, в который никогда не возвращались и о котором никогда не говорили. Они были там первыми подростками, и он показывал мне фото человека, которым некогда был. Голос у него был отнюдь не хорошим, но это не имело значение, потому что это был голос моего дедушки, а я хотел, чтобы он пел, пел и пел.

«Love me tender/Love me true/All my dreams fulfilled/For my darlin’ I love you/And I always will»

В день, когда мы превратили его желание в воспоминание, он пел за столом во время завтрака. Он пел за лососем, яичницей, гренками, бубликами, хлопьями, кофе и апельсиновым соком мне, официантке и соседнему столику. Он, как казалось мне, был как никогда горд, гордился так, как гордятся маленькие мальчики, когда ходят на людях в классной рубашке, гордился так, как гордятся они, когда ещё слишком малы для того, чтобы смущаться из-за того, что приходится держаться за дедушкину руку.

Грейсленд был не так величественен, как представлялось нам обоим, а я скрыл своё разочарование ради него. Теперь я мало что помню об этом доме, потому что всё моё внимание было сосредоточено на лице моего дедушки, на наблюдениях за тем, как этот человек, завершивший свою жизнь, начинает её заново. Каждые несколько шагов он поворачивался ко мне, улыбался и опускал глаза с детской застенчивостью. «Спасибо», – однажды прошептал он или, по крайней мере, так я говорю людям, потому что обычно я заканчиваю историю этим.

На самом деле у истории есть продолжение. В нём мы выходим наружу, в сад, к месту упокоения Элвиса Аарона Пресли. Дедушка повернулся ко мне и спросил, как называется новая песня Элвиса, та, которую он видел по телику, с футболистами, так, которую он слышал по радио у терапевта. Я напомнил ему название. Он снова запел.

«A little less conversation, a little more action please/All this aggravation ain’t satisfactioning me»

Он пел её снова, снова и снова, а пока он пел, мы начали ощущать, как дрожит земля у нас под ногами. С каждым повторением глубина движения усиливалась. Ему, казалось, было больно и тревожно. Я сказал ему петь дальше. Я присоединился к нему, и вибрация стала ещё сильнее. Земля трескалась вокруг нас, открывалась. Поднимался дым, в воздухе появился запах серы, мой дедушка серел от волнения, а я пел с таким чувством, которого от себя и не ожидал, а затем это случилось.

Элвис Пресли переворачивался в могиле. Мы заглянули в пропасть, уклоняясь от обломков, которые выбрасывала на нас эта расщелина в земле, а Элвис смотрел прямо в глаза моему дедушке, и он с шипением испускал дым, кровь и желудочный сок, пытаясь говорить. Элвис пытался сказать что-то мне и моему дедушке, но не мог, потому что давился дымом, кровью и желудочным соком, и Элвис с большими оранжевыми слизняками на месте глаз умирал снова, а мы смотрели, как он умирает. Дедушка попытался ему помочь, но как он мог помочь умирающему Элвису? И что можно было сделать, чтобы помочь? И мой дедушка – ох, мой дедушка – упал в могилу, приземлился на Элвиса, и они в унисон испустили последний шумный вздох.